"Вечный огонь"

Сайт добровольческого объединения «Патриот»
Вспоминая войну

Улица моего детства

(продолжение, начало —  «Они встретились, спустя 70 лет»)

Людмила Павловна Белоножкина ( в девичестве Катина) вспоминала о своём  детстве:

Улица Лассаля

«Родилась я 15 июля 1933года. Я уроженка Новгорода в третьем поколении.  Жили мы до войны на ул. Михайлова,  до войны она называлась ул. Лассаля, тогда было модно называть  улицы  фамилиями иностранных революционеров. Был у нас дом № 63, а сейчас у меня квартира № 63.

Очень хорошо  помню свою улицу, она была вся в садах,  в цветах, всюду красовались белокаменные храмы. Улица была такая  солнечная, уютная, такая красивая, такая чистая и ухоженная, не то, что сейчас. Я прохожу по ней и мне грустно, а хожу я часто сюда. У нас довоенные есть захоронения на Рождественском кладбище, и  я, когда иду на кладбище, обязательно зайду на то место, где стоял наш дом. Приду и поплачу, вспомню своё детство, вспомню свой детский садик, который был в нескольких шагах от дома, который стоял недалеко от Федоровского ручья. Сейчас ручей засыпан, а раньше был с обрывистыми берегами, прямо как ров. Мы зимой катались на санках с его крутых склонов. Жили мы около пожарного депо.

Соседи у нас  были хорошие, мы жили в одном доме с Прокофьевыми.

Прокофьев Анатолий Петрович, он был председателем Совета Ветеранов. Семья у них была из 11 человек, а я, можно сказать, была 12-м членом их семьи.  Почему? В их семье девочек не было и они меня на каждый праздник приглашали что-нибудь им спеть. Я ходила в детский садик, мы там разучивали песенки, стихотворения, танцы. И вот я, как артистка, ходила к ним выступать. Все умилялись, конечно, а  я там выкаблучивалась,  как  только могла. Всё, что из садика приносила, ещё  сама добавляла, всё что — то выдумывала. Приделала себе к пяткам катушки, как будто  на каблуках, было больно на них танцевать, но я терпела. Я наряжалась  в какие-то там тряпки, кого-то копировала, в общем, развлекала соседей. Они меня хвалили, аплодировали и мне это нравилось, а они от смеха за животы держались.

Мама моя, Савицкая Наталья Алексеевна,1908 г.р. работала до войны  на мебельной фабрике. Отец,  Катин Павел Петрович,1901 г.р. работал в Новоселицах. Он  был вольнонаемным  в  воинской части, там побольше зарплата была, а  он был хороший плотник, столяр и разбирался в механике, поэтому его там и держали.  На выходные отец  приезжал домой.

Всё это до войны было.

Мамина помощница

Лет в пять я начала гулять самостоятельно по городу. Машин  не было, не было такого движения, как сейчас, все было спокойно. С группой ребятишек я ходила на берег Волхова, мы же совсем  рядом жили, а какой красивый ажурный мост был через реку. Очень интересно было, когда пройдёт какой-нибудь катер, и качаются плоты, с которых брали воду, белье полоскали и вот мы ходили на эти плоты. Очень я  любила с мамой ходить полоскать бельё. И вот однажды, когда я занималась любимым делом, мимо по реке прошел небольшой катер, плоты закачались, и я ушла под них.

Мама у меня была хорошая пловчиха и ныряльщица, она быстро вытащила меня из-под плотов и больше никогда с собой на реку не брала, она даже и не догадывалась, что я хожу с ребятами на плоты. Моя мама родилась на Волхове и с детства ныряла с высоких берегов, а в 44-ом, когда мы вернулись в Новгород, она переплывала Волхов без отдыха туда и обратно, несмотря на сильное течение. Все мужчины удивлялись.

Я во всём старалась помогать маме. В магазины любила ходить, меня все продавцы знали. Особенно любила  Кречевицкий магазин, он был на берегу Волхова,  рядом с баней,  там снабжение было хорошее.  Мне мама давала деньги, просила  что — то  купить и я с удовольствием покупала, а на сдачу знала, что мне дадут конфет. Я  сладости очень  любила, прямо не знаю как.

И вот однажды отправилась я в магазин за подсолнечным маслом, мама мне дала полулитровую стеклянную бутылку и три рубля. У мамы в этот день был выходной, она тогда ещё работала в парикмахерской на улице 1-ого Мая. По дороге в магазин, я зашла на мамину работу, чтобы похвастаться какие новые сандалии у меня, и радостная поскакала дальше с ноги на ногу. Но спускаясь с крыльца,  я спотыкнулась и  упала  на бутылку, которая разбилась. В крепко сжатом кулаке осталось три рубля и горлышко от бутылки, всё было в крови… Хорошо рядом была аптека, где мне оказали первую помощь и отправили в больницу. В больнице извлекли осколки и наложили много швов, память осталась на всю жизнь.

На нашей улице все коты и собаки знали меня, потому что я их всех любила, всех ласкала,  всех целовала. И  эта  любовь дала свои результаты, как показали анализы. Выписали мне лекарство сантонин, а таблетки оказались сладкими, принимать их надо было строго по инструкции. А я видела, куда мама их спрятала и, когда её не было дома, достала и всю коробочку съела. Я же могла отравиться, меня отпаивали какими то снадобьями, а маму отругали за такую халатность.

Очень хорошо помню мамину швейную машинку «Зингер», очень она красивая была. Любила я наблюдать, как мама шила какие то там вещи и мне очень хотелось тоже научиться шить. И вот однажды, когда машинка была открыта, я решила на ней пошить. Кончилось всё тем, что я пришила палец. Что тут было…  На мой крик сбежались все: и мама, и соседи. Палец мой освободили, но с тех пор я за машинку не садилась.

Родители меня любили, отец сопровождал меня всюду, когда приезжал на выходные. Помню, как катались мы с ним на санках с крутой горы. Я любила его слушать, когда он рассказывал интересные истории  из своей жизни.

У нас в доме вся мебель была изготовлена руками отца. Он был отличным столяром и плотником. Как сейчас, помню красивые шкафчики, стол, стулья, диван. Помню, где что стояло. А главным украшением в нашем доме был граммофон с огромной трубой. Отец  любил старинные песни и романсы и, когда он был дома, из нашего окна по всей округе разносилась музыка. Он очень любил песни в исполнении Руслановой, Утёсова, Шаляпина. Да они оба  и мама, и папа любили песни, да и сами хорошо пели.

Вот такие у меня теплые воспоминания о  моём  довоенном  детстве.

В  первые дни войны

В 1941 году, когда началась война, мне было 8 лет. Весь этот ужас у меня до сих пор стоит перед глазами. Чуть ли не на следующий день начали бомбить город. Очень было страшно: рёв  самолётов над головами, бомбёжки, обстрелы…  По радио объявляли воздушную тревогу и все, кто мог, бежали в убежище. Мои любимые кошки с собаками тоже чувствовали беду и ни на шаг от нас не отходили. Наше убежище было в подвале церкви Дмитрия Солунского, совсем рядом от нашего дома, почти напротив. Ну и из — под церкви мы почти не вылезали, только объявят отбой и снова воздушная тревога. Не успеем дойти до дома и опять в подвал, такими вот частыми были налёты. Да и самолёты летали не по одному, а группами  по 6, по 9 самолётов.

Магазины  не работали, дома из еды ничего не было. Я не знаю какими запасами мы жили в церкви, но нас там кормили.

Я в свои 8 лет видела столько много крови, больше я столько никогда не видела. В здании, где сейчас Гагаринский рынок, был госпиталь. И когда  было затишье, привозили туда на грузовых  машинах раненых. Зад у машины  был откинут и было видно, как там лежали раненые:  вдоль и поперёк, кто без рук, кто без ног, и солдатики, и мирное население, а из машины текла кровь. Дорога была не асфальтирована, булыжником выложена,  и вот по этим булыжникам  текли лужи крови.

В городе шла эвакуация населения. Ходили по домам, предупреждали, чтобы все уходили из города,  ну самое большое, хотя бы  дней на 8  или  на две недели, но чтобы покинули город. Город бомбят, люди гибнут, надо уходить куда-то.

Отец был в Новоселицах в воинской части, в город уже не пускали никого, а  из города можно было уходить  только в сторону Москвы. Мама всё не могла решиться уйти из города, надеясь, что немцев не  пустят.

Каждую ночь от пристани у Кремля отходили баржи  с  людьми, но немцы были хитрые, очень много барж они утопили. Среди  ночи с реки доносились  стоны и крики раненых и утопающих, а спасать их было некому.

Мы покинули Новгород

И так мы досидели до 14 августа. В этот день военные обходили  всех, кто ещё был в городе, и говорили, что немцы уже совсем рядом, завтра будут в  городе, чтобы  ночью все уходили.

И вот мы ночью с мамой и с моей тётушкой, родной сестрой моего отца, покинули Новгород, ушли пешком  в сторону  Новоселиц. В чем вышли из подвала церкви, в том и пошли. На спину мне мама привязала  мешочек, в который положила сухари, ну какие- то там  корки на дорогу, а у неё был   узел с тряпками. Мама  взяла меня за руку  и мы втроём пошли через Синий мост, это был единственный мост.

Утром  15-ого августа немцы были в Новгороде.

Дошли мы до Мшаги, смотрим назад, на город, а там —  на чёрном горизонте языки пламени и дым, ну сплошное зарево. Новгород горел, весь  город горел…

Двигались  мы к переправе на Новоселицы, но  дорогу постоянно бомбили, опять гибли люди и кричали о помощи, а помогать некому, никаких скорых,  никого нет, все  разбегались в разные стороны. Дошли мы до ручья, там была канава, а  на склоне посажена картошка, видимо у местных жителей, она ещё и не выросла до конца, ботва была небольшая. И вдруг опять самолеты…  И вот в эту  то ботву  мы упали: я лицом вниз, мама наверх и как сейчас помню, она читала какую то молитву. Хоть она и не очень была верующая и молитв то не знала, но я слышала, что-то про Богородицу она читала:  «…спаси и сохрани  моего ребёнка…».

Только наступит  затишье небольшое, опять народ поднимается из этой грязи и идёт дальше.  Все  грязные, потому что в картошку падали. Дошли мы  до переправы, а переправа разрушена  после налёта, остались от неё одни щепки. И тут откуда то, как из под земли, наши солдатики выскочили, тащат брёвна, какие то ветки, готовят новую переправу  и кричат: «Давайте быстрее бегите,  бегите быстрее, будет скоро новый налёт». И опять самолёты, опять бомбить…

В Новоселицах

Итак, мы только к вечеру следующего дня добрались до Новоселиц. Отец узнал, что мы идём, отпросился, чтобы нас встретить. Встретил, определили нас в казармы, накормили, мы выспались, но руководство не разрешило, чтобы мы оставались жить в воинской части. Отцу нужно было отправляться на фронт вместе со всеми, оставаться в воинской части было нельзя. Немецкая авиация бомбила воинские части, были каждодневные налёты.

И нам предложили, если вы хотите остаться, занимаете любой дом в деревне. Дома были почти все пустые в Новоселицах, народ уже ушел. А кормиться? Вон огороды брошенные,  копайте картошку. Картошка ещё была маленькая такая, но всё равно, можно было её есть и собирайте колоски. Ни хлеба, ничего уже не было.

Вот я и другие дети ходили в поле собирать колоски.  А немцы, видя, что дети собирают колоски, строчат из пулемета. Мы далеко от дороги не уходили, потому что под  дорогой были такие огромные трубы, чтобы вода протекала, и вот туда, в эту грязь, в эту воду мы заползали, там  и спасались. Только улетит самолёт,  мы опять ходим, опять колоски собираем. Вот так каждый день, с таким риском для жизни, искали себе пищу. И так жили мы до морозов.

Потом было приказано всем покинуть Новоселицы, чтобы все эвакуировались, так как оставаться здесь было опасно, часть собирались расформировывать.

Попрощались мы с отцом и его отправили  на фронт, а нас на машинах  отвезли в Боровичи на железную дорогу, где  погрузили в холодные (телячьи) вагоны, где были сделаны  нары, и поехали мы неизвестно куда.  По дороге состав наш несколько раз бомбили: то голову разобьет, то  хвост, то  середину и мы подолгу ждали, пока сформируют новый состав. Во время бомбёжек  была паника, многие теряли друг друга, много было и слез, и криков о помощи, были жертвы. Всё  было…

На каких — то  станциях, где останавливались, давали нам кипяток, еды никакой, только кипяток. Очереди выстраивались огромные, а поезд неизвестно когда поедет.
Слышим гудок дал, значит поезд пошел, ну правда, тихий ход, предупреждали об этом. И вот с этим кипятком в каких-то там чайниках, в кастрюльках, всё разливается, догоняли поезд. Люди отставали, кричали: «помогите, остановите поезд…». Все  маленькие дети оставались в поезде, а вот матери или кто-нибудь из старших  брат или сестра отставали от поезда. И опять паника, опять слёзы…  Ехали мы очень долго, наверно, месяц тащился этот поезд. Когда обстрелы прекратились, то на некоторых станциях нас стали подкармливать».

(Продолжение следует)

Надежда Григорьева, Валерия Буренина, Валентина Тимофеева

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *